Иногда голова взрывается наболевшим, руки прямо чешутся что-то сделать такое злое, нехорошее, наружу так и рвутся хлесткие и обидные слова. И попадись рядом кто-то, кому это допустимо высказать — все, тут либо обида, либо задушевный разговор на много часов. А если такого человека нет — то начинаешь все это в голове прокручивать вхолостую. И тут на выручку приходят тексты.
Оформил мысль, придал форму, перечитал — переписал, и вроде тот набор бурлящей накипи уже и не в тебе. Вроде бы и не ты только что скрежетал зубами или замирал в онемении. А потом смотришь — и не то. За формой, за стилем, за конкретным словом, знаком, буквой потерял саму суть того, что клокотало. Но время прошло, эмоции подутихли.
Но нет — привычное все, все самообразы, все модели поведения — все это «оно» уходит. Уходит на второй план, когда пытаешься «оно» выплеснуть в текст. Читаешь и смотришь на себя не такого, как с семьей, с друзьями, с посторонними — на себя вообще смотришь. И редко кому этот вид безоговорочно нравится. И целая вереница начинает выстраиваться мыслей, одна за одной, как цепная реакция, чтобы оправдать, заменить,  поменять. Но если честно пишешь — то мало что поменяется в тексте, только если в самом себе менять. А нечестно писать быстро разучиваешься — это ведь как ходить задом наперед. Можно научиться, можно даже только так и ходить, на стоит сотню метров пройти естественным образом — и все, задом уже не походишь с прежней бездумной грацией.
И все бы хорошо, но иногда ведь и стихи начинаешь писать. Не те, которые из рифмованных приколюх собраны, а те, в которых не только смыслом слова, но и звуковым рядом мысль передаешь. Тогда совсем плохо становится — ни слова нужного не найти, ни рифмы, ни образности. Как слишком большая воронка, через которую сквозь узкое горлышко пытаются влить воду в маленькое и плоское блюдце.  
И тут либо пространное отупение-медитация при взгляде на пустой лист, либо неказистое лихорадочное поспевание за вдохновением. Как будто в метро стоял в душной давке, и двери открылись, всем нужно выйти, а тебе тоже, но и на ноги не наступить, и людей не растолкать, и туфли не сильно испачкать. А вдохновение ведь не ждет, не терпит, оно просит побыстрее заходить в вагоны и побыстрее выходить из вагонов, у него двери закрываются ой как быстро. 
Да и обязательно задумаешься — ну зачем все это писать? Ведь есть мастера слова. Они и рассказы прекрасные пишут, и статьи, а уж блоги у них какие шикарные — загляденье. Обязательно ведь кто-нибудь (и хорошо если так, а то ведь и сам потом) назовет написанное унылым говном. Не всегда так грубо, но по сути — именно так. И ты сначала конечно же возмутишься не подав виду, потом перечитаешь, и — действительно. Оно.
А откуда такая оценка? Ведь честно, ведь без ошибок, ведь даже с зарядом. Так и в детстве мы все читали Перумова и Панова, и 100500 других авторов особенно популярного жанра, и читали с упоением, и нравилось. И фантазировалось прекрасно, и обсуждалось. А теперь — перечитаешь, и тот же вердикт. Так и Тату, backstreet boys, aqua мы слушали, и тащились. Но теперь же мы — прошаренные, знаем что это — Попса. А Попса ведь это что? Правильно! А мортал комбат? Ведь культовый же фильм был. Пересмотреть его — и как то даже стыдно становится. Почти так же бывает, когда включаешь другу зачетный трек послушать или видос смешной посмотреть — и всматриваешься в эмоции, надеешься увидеть проблески твоего же восторга, а сам уже готовишь оправдания. Что случилось? Почему то, что так нравилось нам раньше, теперь чуть ли не стыд вызывает?
Но я все равно раз за разом возвращаюсь к своей писанине. Видите, как я хитро поступил? Назвал писаниной, и вроде как всем уже ясно, что на крутяцкость я не претендую, не нужно строго судить. А о том, что судить будут, ведь не сомневаюсь. Я ведь такой умный, талантливый, замечательный — любите меня! Но — нет. То есть, я конечно же именно такой, и любить меня непременно стоит, но уже пройден тот этап, когда все что пишется, пишется лишь для этого. И внезапно из побочного продукта слова становятся инструментом. 
Но даже так. В попытке описать всю гамму чувств ты неизбежно сталкиваешь с цензурой. Собственной, что самое нелепое. Нельзя написать это — это аморально. Вот как о смерти близкого человека, например. Нельзя и это — это может привести к плохим последствиям. Как эдакое review на девушку. И так тоже написать нельзя — ведь это обидит друга. А об этой теме так и вовсе забыть следует — она ведь вроде как больная, и говорить об этом — удел извращенцев. А инструментарий? Такая ассоциация — для лохов, этот пример — какой-то гейский, а этот оборот звучит и вовсе по детски. 
Вот так вот сидишь перед кусочками написанного — того, что пропустил внутренний цензор, собрал из обрывков внутренний агрегатор, обработал актуальный инструментарий, одновременно и ждешь, и боишься оценки окружающих, называешь УГ под влиянием успокаивающихся эмоций и обмираешь душой. Потому что — выплеснулся.