28 февраля я вылетел в Симферополь — там меня ожидало знакомство с потенциальным работодателем. Назад я должен был вылететь днем следующего же дня. Происходящие в Украине общественно-политические события придали этому путешествию свой, пикантный привкус.



За неделю до моего вылета начали поступать тревожные сигналы. То есть, они и раньше поступали, но все непосредственные участники этих событий лично убеждали меня, что повода для беспокойства нет. Так же злую шутку сыграло сложившееся уже исключительно лулзовое отношение к Украине. А вот за неделю до вылета эти же знакомые перестали выходить на связь.


Сначала у них начался Майдан, и я не поехал в Киев (не поехал я совсем по другой причине, но так звучит красивее). Потом в унитарном (согласно конституции) государстве Украина обнаружилась Республика Крым, которая, внимание, заявила, что ни о каком отделении и речи не идет, да и вообще она полностью поддерживает Киев и его попытки вернуть стране порядок. Потом президент потерялся/был признан недействительным — каждый может выбрать свой вариант — и Республика Крым, в которой внезапно не просто есть, а уже и насильственно сменилось правительство, определило дату референдума на тему самоопределения крымских территорий. Эта дата совершенно случайно совпала с датой внеочередных выборов нового (потому что старый есть, и отказывается от собственной отставки) украинского президента


В ночь перед моим вылетом оказалось, что группа вооруженных людей захватила аэропорт Симферополя. Никаких отмененных рейсов, никаких предупреждений от МИД, а утром выяснилось, что эти вооруженные люди ушли. Почему ушли? О, это же элементарно! Они подумали, что в этом аэропорту (украинском) высадился десант (украинский), поэтому полсотни крепких ребят с оружием сели в три КАМАЗа без номеров (для конспирации, очевидно), взяли российские флаги (видимо, тоже для конспирации) и отправились в аэропорт. На месте десанта не оказалось и они, на минуточку, извинились (именно с этого извинения этих “неизвестных” и начали называть “вежливыми”) и уехали.


Вздохнув с облегчением от этих новостей, я отправился в аэропорт. Мою уверенность подкрепляло наличие плана эвакуации: в случае невозможности выбраться из Симферополя на традиционных средствах типа поезда или самолета, я должен был выйти на трассу, поймать попутку до Севастополя, найти там дядю Сашу ( отставного подполковника-подводника, дальнего родственника и друга семьи) и действовать по обстоятельствам.


Если вдруг будет спокойно, то воспользоваться связями дяди Саши, получить место на одном из базирующихся в Севастополе военных судов и убедить (я — смогу, ведь в меня верят) подкинуть меня хотя бы до российской границы.


Если вдруг будет неспокойно, то отсидеться у Дяди Саши. Тот во избежание регулярных и обязательных пересечений российско-украинской границы недавно таки принял украинское гражданство и, в случае чего, сможет выдать меня за дальнего родственника из-под Харькова. Эту смену подданства дядей Сашей, кстати, некоторые (исключительно в шутку) считают первой ласточкой «неустроенности земли русской» в одной отдельно взятой Украине. Эмигрирующие в Европу и Штаты родственники — нормально, а вот отказывающийся от российского паспорта ради украинского военный пенсионер — неустроенность.


Если вдруг будет совсем плохо, то нужно просто помочь дяде Саше угнать (не совсем угнать, судя по намекам — скорее, взять попользоваться «потерявшуюся») подводную лодку — дальше он и без моей помощи доставит меня практически к порогу. Причем судя по сумме (преимущественно в рублях — оно надежнее, а то непонятно, что там с долларами и еврами станет из-за Украины), что меня убедили взять с собой, помощь моя будет исключительно финансовой.


Для претворения этого плана в жизнь мне предстояло в 10:55 вылететь из Шереметьево. В аэропорту, у посадочного шлюза, за 20 минут до момента посадки начала образовываться интересная группа людей, на фоне которой Максим Шевченко (быстро прошмыгнувший в бизнес-класс) практически затерялся. Крепких таких людей, взрослых, с лысинами уже, небольшими спортивными сумками или рюкзаками, в свободной, спортивной и неброской одежде.


Сначала их было двое, и они громко рассказывали друг другу пьяные матерные анекдоты. Потом их было уже пятеро, и они вполне трезво (с обязательным *ля, но в остальном — ни-ни) и конструктивно (читай, по старшинству, только что честь не отдавали) обсудили несправедливость жизни, в которой их ставят перед фактом командировки в Украину  за 2 часа до вылета . Потом их стало семеро, они встали в круг, и понять, о чем они говорят, стало ну вообще невозможно: то есть, было слышно, что они говорят, но вот понять, ЧТО они говорят, определенно не получалось.


Здесь же, рядом со шлюзом, в буфетоподобном кафе с названием «Мама Раша», компания австралийцев, обложившихся русскоязычными изданиями типа Коммерсантъ-Власть, Однако, Сегодня, Русский Репортер, с открытыми на макбуках новостными порталами, несколько раз неожиданно разряжались громким смехом, сравнивая разные трактовки одного и того же события про- и анти-российскими изданиями.


Группа отчетливых алкотуристов сомнамбулически пролевитировала к соседнему шлюзу, где в это же время шла посадка на рейс до Нью-Йорка. У них у всех были такие странные бородки, знаете, когда у взрослых вроде бы мужиков борода растет не густо, клочковато, как будто бы с проплешинами, но они все равно отращивают такую бороду и каждое утро триммером поддерживают нужную длину.


Когда объявили посадку на моей рейс, из броуновского движения на глазах оформилась очередь. Меня всегда удивляла эта способность толпы к самоорганизации, если каждый член толпы понимает, зачем он здесь и чего хочет сделать. Побывав в такой толпе (или посмотрев на агрессивных фанатов, возвращающихся после проигранного матча), становится понятно, что все эти ролики с покачивающимися толпами людей, что подаются под соусом «народный бунт!!1», в лучшем случае интерпретация автором ролика этого брожения.


Всю посадку молоденькая сотрудница аэропорта (точно не секретарша — я заметил выбившуюся из прически целую прядь) безуспешно призывала обладателей мест в бизнес-классе пройти без очереди, а опытный, спокойный и сорокалетний мужчина спокойно пропускал по вип-очереди людей с билетами на самые обычные места.


В длинной, как переход с Театральной на Площадь Революции, кишке, связывающей шлюз и самолет, мое внимание привлекла не стойка со свежими и бесплатными экземплярами Ведомостей, Российской газеты, РБК и Коммерсанта, а пульт управления этой кишкой у самого стыка с самолетом. На нем практически в стихах расписанный ручкой поверх эмалированного покрытия панели полный функционал. Судя по картинкам, авторы народных мануалов даже умудрились передать характер взысканий за ошибки в эксплуатации.


Непосредственное обещание симпатичной стюардессы (сразу после того, как первый пилот по фамилии Лучик закончил речь в духе “лет ми спик фром май харт”) сделать все, чтобы этот полет доставил мне (ладно, нам) удовольствие, даже заставило меня нажать на паузу Subway Surfer, но когда и она перешла на английский, стало немного грустно и я перестал слушать.


Впервые я летел днем. Из поднебесья земля казалась картой из последней цивилизации. Единственное, в чем великий Мейер отошел от реализма в пользу зрелищности (не считая крайне низкого значения роли личности в истории, но это такая парадигма), так это в городах. В конце февраля они напоминают бело-серую плесень, то тут, то там прорастающую на лоскутном одеяле лесов и полей с геометричными швами-дорогами. Такую же плесень в 2008 году я счищал в с кухонной плиты в городке Питтсфилд, что под Бостоном. Мне хватило специального средства — попшыкал, подождал полчаса, обильно сполоснул… Интересно, а с городами будет так же легко?


Видели линии, краской нарисованные на крыльях самолетов? Я наконец-то разглядел подписи под ними. «Не переступай за пределы этой зоны» Сразу же представил себе человека, который упал с самолета, потому что во время полета гулял по крылу самолета и переступил заветную линию. После этого он должен либо запрыгнуть в бэтвертолет (попутно объяснив всем, что это не он оступился, а план такой), либо улететь сражаться с Брэниаком (и громко страдать при виде любой бутылки), либо приземлиться ровнехонькое в кресло пилота миг-26 и резко свернуть вправо (не влево, это важно!), где косяк журавлей летит недостаточно правильно.


Сидя у аварийного выхода, я разглядел инструкцию к открыванию этого самого выхода. И знаете что? Нужно дернуть за пломбу, схватиться за две ручки, крутануть против часовой. Все. В теле самолета — дыра. Все непристегнутые — попадали/вообще вылетели. Все это сделать можно и сидя, оставаясь пристегнутым — и тем самым не улететь в образовавшуюся дыру. Яйца нужно иметь стальные, конечно же, но ничего принципиально невозможного — чтобы оказаться у этого места, мне потребовалось сделать две вещи: 1) придти на регистрацию как положено, за два часа, 2) попросить подобрать мне места поудобнее. Невозможные для террористов-смертников действия.


На паспортном контроле в аэропорту Симферополя на каждой кабинке написано «ПАСПОРТНЫЙ КОНТРОЛЬ», буква «Ы» соскоблена и на ее месте некрасиво нацарапана буква «И». Украiньска мова — это вам не хухры-мухры.


Позже, от местных, я узнал, что те самые ребяты с КАМАЗов спокойно сидят в ресторане при аэропорте. До сих пор. Что похожим же образом был захвачен Советов Министров. Спокойно, вежливо, без рукоприкладства. Местные, до этого бузившие с умеренными применением рукоприкладства, посмотрели на рпг, акм и снайперки в руках таинственных неизвестных и спокойно решили, что побить лица друг другу они, русские и татары, смогут и попозже, в спокойной обстановке. Местные депутаты, 68 человек, оказались еще круче — спокойно зашли в захваченное неизвестными боевиками здание парламента и проголосовали за референдум. Хм, что же это за боевики такие волшебные?


Что же в переди? Мне предстоит познакомиться с замечательной (судя по проектам и скайп-общению) еврейско-украинской компанией Plarium, погулять по вечерней столице крымского полуострова, найти гостиницу (или иной способ комфортно провести ночь) и на утро, выспавшись, либо улететь в Белокаменную, либо кооперироваться с дядей Сашей, и второй вариант представляется мне куда интереснее. Не просто своих альтернатив, но и абсолютного большинства событий, составляющих мою 25-летнюю жизнь.


Ночью же, в гостиничном номере отеля Мараканд, я с замиранием сердца слушал, как громко топают сапоги, как кто-то агрессивно ломится в двери и как кто-то матерится на чем свет. В этот момент я честно спросил у себя, этого ли «интереса» я хотел, но ответ дать не успел. Во-первых, для меня это сложный вопрос. Во-вторых, двери одного из номеров распахнулись и на русском матерном мужской голос поинтересовался о причинах бессонницы у подвыпивших господ, после чего лично помог товарищам заснуть поскорее.


Я, в темноте, максимально бесшумно одевшийся, собравший вещи и лихорадочно соображающий, как бы так спрыгнуть с балкона третьего этажа, остаться незамеченным и не сломать при этом ноги, устало откинулся на кровати. Не смотря на то, что мое воображение все еще показывало кадры из треш-фильма: “Отважные украинские ГБисты отлавливают и расстреливают агентов Путина, выдающих себя за одиноких граждан РФ”, я нашел в себе силы уснуть.


На улице Воровского, куда я отправился в 9 утра, выписавшись из отеля, оказался парк имени какого-то просветителя крымско-турецкого народа. Изумительные скульптуры из в буквальном смысле прислоненных друг к другу неровных угловатых каменей были дварфийскими куда больше, чем Мория, Орзаммар и дварфийские залы под Одинокой Горой, Здесь же меня встретил солидный такой храм, при ближайшем рассмотрении оказавшийся духовным центром адвентистов 7го дня. Ниже по улице я наткнулся на настоящее сокровище рекламно-вывесочного дела: единственная табличка на длинном трехэтажном здании гласила: “Архонт-Крым (инжиниринг, строительство, инвестиции)”


За ней, если не заметить скучную улицу Ленина, начинается Пролетарская, сплошь банки да храмы. На этой улице я словил диссонанс от внезапно вырастающей из обычного, с пластиковыми окнами и пластиковыми панелями офисного здания часовни. Пролетарская незаметно перешла в проспект Кирова. Близ магазина техники Voltmart (никакого плагиата, что вы) мне приготовила мясо в лаваше стройненькая голубоглазая блондиночка Олеся. Не хочется обижать Олесю, но в шаурмяшной кулинарии она до гостей с солнечного Кавказа не дотягивает.


Подкрепившись, я вышел на шикарную площадь с украинским музыкальным театром, советом министров (именно здесь ребята без опознавательных знаков не только в масках, кстати, некоторые — в платках), домом профсоюзов и памятником Ленину (именно его хотели сбрасывать крымские татары)
На этой площади мне встретилась одинокая, в возрасте уже женщина в пуховике и с транспарантом: “Пришла пора вернуть мое имя, Я — Русь, а не Украина”. По утреннему времени на нее никто не обращал внимания, да и вообще народу еще было мало — суббота ведь, выходной. Она прогуливалась вокруг памятника Ленину, и так, и по-другому перекладывая в руке связку воздушных шариков, когда к ней подошли два итальянских журналиста. Один задавал вопросы на сильно ломанном английском, второй фотографировал, женщина же, по-русски, но с характерным говором о чем-то экспрессивно рассказывала,


Тут же полюбовался, как дедушка с палочкой и орденами во всю грудь подобно ледоколу прошел сквозь оцепление “вежливых неизвестных” у фасада здания Совета Министров — никто не сказал ему ни слова. Сам дедушка, наоборот, обильными матюгами покрыл “жополизов, что в первый же день новой власти собрались хуйца пообсосать”. Именно от него я узнал, что за здания выходят фасадами на эту площадь.


Чуть сбоку расположилась маленькая (человек в 50) толпа журналистов. Активно обсуждают внеочередное заседание Совета Министров и прочие остро-политические темы. А в стороне несколько очень богато одетых мужчин с портфелями ждут, пока их вызовут. Все волнуются — оказывается, оцепление хитрое, пропускать — пропускают, но только по спискам, которые в руках у заместителя председателя правительства. Сами журналисты наперебой бросились звонить в свои редакции за ЦУ: те, что по-опытнее, запоминали, молодые красивые девочки — записывали (кто на ладошку, кто на бумажку). Из разговоров я понял, что через несколько минут начнется какое-то важное заседание, но тут в очередной раз появился мужчина со списками и пригласил с десяток журналистов. Его попытались забросать вопросами, но опытный чиновник (именно так вели себя и выглядели те опытные чиновники, с которыми мне довелось работать) спокойно и устало пояснил, что количество мест ограниченно, что внутри уже есть СМИ и что СМИ не только российские. Именно на этих словах я почему-то вспомнил о Максиме Шевченко, а журналистка со стилизованными белыми весами на красном фоне в качестве эмблемы на микрофоне наконец-то смогла растолковать своему оператору, что репортаж их будет на счет «ну вот того, что здесь происходит!».


Отдельного внимания заслуживают “вежливые вооруженные неизвестные”. Ведут себя спокойно, никого не стращают, на провокации не ведутся, от камер отворачиваются, из кадра выходят, говорить — не разговаривают (как оказалось позже — только с журналистами, девушками и провокаторами). Все делают без суеты, уверено. В оцеплении входа в здание Совета Министров я их насчитал 12 человек, из них двое с треногами и двое с базуками.


Позже, в разговоре с местными, оказалось, что эти неизвестные, по мнению крымчан, частично состоят из крымских же украинских военных, частично — из приехавших беркутовцев, частично — из русской спецуры. Я же не знаю, кто именно входит в ряды этих “вежливых неизвестных”;  все, кого я видел без масок и платков, относительно славянской внешности; все, кого я слышал, говорили по-русски с легким говором. Но в одном я уверен точно — это не рядовые. Потому что никакой рядовой не будет, не сходя с места, поворачиваться боком и стараться не издать ни звука, когда его со всех сил толкает бомжеватого вида пьяный гопарь. Никакой рядовой не будет отворачиваться от двух красивых близняшек, оставивших безуспешные попытки повеситься ему на шею, и пытающих хотя бы сфоткаться на фоне “неизвестного”. Никакой рядовой не будет терпеливо стоять, повернув голову, чтобы лицо не попало в кадр, когда его на плечи сажают полуторо-годовалых близнецов, машущих маленькими триколорами.


В толпе и с журналистами, и среди стихийно возникающих масс, хватает грязных мужичков, которые периодически подходят побычить к «неизвестным вооруженным», а потом возвращаются к куратору (в случае с журналистами у здания Совета Министров — толстому и усатому дядьке). Вообще, как мне рассказали встречающие меня местные, эти “провокаторы” приезжают сюда целыми вагонами. Чаще всего об этом получается узнать заранее, благодаря умным людям из Киева, встретить “гостей” на вокзале и отправить их назад в тех же вагонах. Этим занимается местное “ополчение”. То есть, названия у них не такое, да и вообще нет никакого названия, просто взрослые, 30-40 летние мужчины, которые знают друг-друга лично, встречаются в свободное от работы время и “делают то, что надо”


Эти самые мужчины произвели на меня серьезное впечатление. Везде, где оказываются “вежливые неизвестные” (а они оказываются на каждом важном перекрестке и у каждого важного здания), начинают собираться местные — пофоткаться с ними, узнать, чего охраняют. Тут же, узнав о сборище, появляются “провокаторы”. Отдыхающая праздная толпа при первых же действиях провокаторов пораждает “ополченцев”, которые встают между оставшейся толпой и “неизвестными вооруженными” (лицом к толпе, разумеется). И тут уже, завидев и вооруженных, и толпу, и ополчение, появляются иностранные СМИ. Спросил я у людей в толпе, чего собрались-то, так солдаты отвечать отказались, “ополчение” сказали, что “солдатиков охраняют же”, а в толпе сказали, что “вышли погулять, а тут — толпа, интересно же”.


У каждого ополченца повязана либо георгиевская ленточка, либо такого же формата триколор. У меня на глазах неопрятный подвыпивший мужчина с не так повязанной георгиевской ленточкой попробовал пройти за оцепление ополченцев, так те его мягко и ненавязчиво не пустили. Бедный и так дернулся, и по-другому, но его лишь взяли под ручки дедушка в спортивной форме “Динамо Крым” и парень с толстовке “Кино” и с силой отвели куда-то в сторону.


На пересечении улицы Пушкина и улицы К, Маркса это и вовсе достигло масштабов гротеска. И толпа с российскими флагами, детьми и гармонистом; и пьющие чай из термоса и кушающие бутерброды с докторской колбасой на скамеечке “вежливые неизвестные”, оружие которых лежит прямо на брусчатке; и ополченцы, на вопрос “чем помочь?” отвечающие: “ты в интернете посмотри, так все написано, что, как, кому и куда”; и женщина с мегафоном, диктующая, по какому телефону можно позвонить, чтобы узнать, кому, куда и как передавать еду и теплые вещи для “наших” на блокпостах”; и по углам стоящие маленькими группками “провокаторы”; и иностранные журналисты, во всю рассказывающие о “russian occupation” — все это на фоне гигантской вывески “Сбербанк Россii”. Причем под “нашими” эта толпа понимала “вежливых неизвестных”.


То тут, то там встречаются местные представители милиции и ГАИ. Во всю тусят с “вооруженными неизвестными”, но как-то грустно — не боятся их местные, не уважают. В парке за зданием Совета Министров двое милиционеров грустно ели сахарную вату, сидя на огороженной с трех сторон лентами остановке. Из разговора двух служителей правопорядка помоложе я впервые услышал ту мысль, что звучала то тут, то там целый день: “Что-то татар в городе не видно”. Причем каждый раз она произносилась приблизительно тем же тоном, что обычно зачитывается вслух объявление о закрытии рынка по техническим причинам на день ВДВ.  


У постепенно собиравшейся по мере просыпания и завтрака толпы близ здания Совета Министров я узнал много интересного. Например, что люди (не журналисты, а местные жители), пришли “поддержать новое правительство, показать, что с ним вместе”. Или что депутаты обсуждают интересный проект крымской автономии, согласно которому Крыму не надо армии и МИД-а (за это будет отвечать Россия), надо тройное гражданство и собственное правительство. Или что многие их активно машущих российскими флагами взрослых мужчин — украинские военные.


К 11 часам по местному времени мне пришлось уйти — к 12 в гостиницу за мной должен был приехать водитель. По дороге, в надежде найти кафе где таки принимают доллары, евро или рубли, я зашел в кафе Сальвадор Дали, что в парке у самой набережной. Там, естественно, принимали только гривны, но подсказали мне дорогу до ближайшего обменника. Со своими географическим критинизмом я, следуя указаниям, дошел не до обменника, а до симферопольского представительства крымско-татарской общины. Я не знаю, как точно называется это здание — вывеску закрывал презентабельного вида 30-летний мужчина в модном костюме, во всю распаляющийся перед камерами журналистов на каком-то незнакомом мне языке. На фоне стояли с пяток пожилых мужчин в характерных шапках, и выглядели они так, буд-то тоже пытались понять, что же это за франт такой перед камерой светится.


Пройдя по новой, выложенной брусчаткой, с литыми ограждениями, набережной, я пожалел, что не видел этот город во времена рассвета Союза. Потому что здесь не грязно, как в Москве. Не разрушено, как Питере. Нет, здесь многое просто пришло в запустенье. В парках асфальт, ступеньки и скамейки не меняли лет 30, при том, что на нестриженых газонах и вокруг поломанных мусорок мусора практически нет. Один лишь кинотеатр Симферополь, больше похожий на замок доброй принцессы из старых сказок, внешне вполне себе сохранился и радует своим фасадом, но и он закрыт, и лишь сдает помещения на эпизодические выставки.


В этот момент компания S7 прислала мне смс-ку. Рейс мой, мол, с часу дня переносится на семь вечера. “Хорошо, что предупредили”, подумал я, и отправился назад гулять по городу. Народу становилось все больше, все больше становилось молодых мам с детьми. На площади с памятником Ленину мне встретились интересные ребята в новенькой одинаковой спортивной одежде и с большими пакетами. Судя по разговорам, которые они вели, их отправили метнуться за продуктами — те набрали крымского лимонада хлеба и всяческих колбас — и вот теперь стоят они и думают, как же теперь незаметно к своим пройти.
Хорошо, что первая волна “отрядов самообороны русскоязычного населения Крыма”, как их именуют официальные российские СМИ, таки получает пополнения и имеет возможно сменяться. Но это тоже рождает свои приколы — их, как людей военных и на задании, могут без подготовки припрячь к чему угодно. Подобный припряг я наблюдал у здания Совета Министров, сбоку которого под бодрое: “Шагом! Шагом! Раз! Два! Три!” пробежался отряд из полутора десяток ребят в форме и десятка таких же ребят, попадающих в шаг, но уже в спортивном.


Выбирая бар, в котором можно пообедать, я услышал потрясающий по своей громкости и емкость разговор полной 40-летней женщины, которая объясняла в телефон, что она задержится, потому что “ребяток же кто-то должен чаем напоить, а то они стоят, бедные, как не родные”.  Десятком минут позднее услышал другой разговор: мужчина с телефоном у уха крутился, видимо пытался найти кого-то, и чуть раздраженно говорил в трубку: “Але! Да! Я около наших. Ну тех, которые «неизвестные люди»”


С задней стороны здания Совета Министров на распашку открыта дверь третьего подъезда (если верить табличке на двери), над дверью — сломанное стекло. Рядом два фотографа и молодая стройненькая москвичка, предлагающая фотографам варианты произошедшего: «А если так! Они лопали шарики! Надувные! Сильное эхо, старое здание, стекло уже было треснуто… Я сама сидела вот к примеру в этом кафе и все слышала — так испугалась, будто бы стрельба прямо…”


Тут же — детский парк, с фонтанами, чистыми и целыми скамеечками (первое и единственное место на весь город, где я наконец-таки встретил скамейки!), сладкой ватой, арт-кафе, детской музыкальной школой имени Рахманинова и закинувшим ногу на ногу памятником писателю Константину Сергеевичу Треневу. Именно здесь, отдыхая от пеших прогулок, я и записал большую часть заметок, позже превратившихся в этот текст.


Ближе к вечеру оказалось, что авиа-рейсы отменены от слова совсем (позже я узнал, что эта проблема накрыла даже могучего Жириновского), и инфа по этому вопросу не появится раньше вечера воскресенья. Пришлось купить билет на поезд: остались только места в плацкарте — передо мной солидный татарин взял сразу 6 мест. Так, в рубашке и джемпере, в 19:01 по местному времени, я отъехал от Симферополя на поезде Севастополь-Москва.


Со мной ехали: потрясающий проводник Левон, который по-русски говорил прекрасно, но путал род, падеж и склонение; Татьяна Владимировна 45 года рождения, родом из Севастополя, но последние 10 лет живущая в купленной сыном квартире в Москве; безразмерная Алевтина 54 года рождения, тело которой занимало все плацкартное купе, а сумки — все отведенные под них емкости, навещавшая двоюродных сестер в Джанкое; безымяная скандальная москвичка лет 30, тоже родом из под Севастополя, возвращающаяся с похорон и сильно переживающая за оставшуюся заехать в Херсон маму. Вот именно с ними все 23 часа дороги мы активно обсуждали происходящее в Украине и в Крыму.


Оказалось, к примеру, что в Севастополе роль “местных ополченцев” взяли на себя, внимание, байкеры. Заняв оставшиеся еще с тех времен, когда город был закрыт, блокспосты, эти ребята выпускали всех, а впускали — только людей в форме и тех, кто мог предоставить документы с пропиской в Севастополе. Основной головной болью местных жителей жителей стала регулярная доставка к этим блокпостам горячей еды.


Не менее удивительным оказалось мнение о Кличко, выраженное Алевтиной и поддержанное остальными: “Ну все уже, ну герой-героем, ну все ведь уже получил! Чего во власть-то полез? Всю жизнь же себе испортил! Мог ведь остаться героем, победителем, а тут всем понятно стало что он — дэбил. Ну, может у боксеров это и не страшно, там ведь всех по голове, но в политику-то, да дэбилом… Теперь уж не отмоется…”


Три четверти этого пути с нами проехал торговец Михаил из Харькова, который: “никакой не украинец, а честный хохол”. Тот рассказал о том, как прекрасно отдыхал на Западной Украине, какой там европейский сервис, и как чудесно там можно провести время за 15 тысяч рублей, если на российские, и это — аж на 10 дней. Михаил продавал фонари, много говорил, много шутил и, как оказалось, последние 16 лет промышлял подобной торговлей. С Михаилом поручкались и украинские, и русские пограничники и таможенники, вещей его никто не осматривал, а вышел он вскоре после того, как мы преодолели российскую границу.


Проводник Левон раздал по пассажирам два ящика крымского коньяку, и после прохождения таможни вежливо благодарил за помощь, собирая красивые пузатые бутыли. Сам он спал не в купе проводников, а на почему-то никем не занятой боковой нижней койке, а в купе ехала беременная молодая женщина, похожая на Левона как дочь на отца и смуглый мальчонка лет 4, не отпускающий мамину юбку.


Скандальная москвичка стала таковой по молчаливому единодушному согласию после того, как отказалась сидеть у Левона на коленях, пока остальные обитатели купе не постелят белье. Большую часть времени она либо спала, либо читала книгу в мягкой обложке: “Дом на берегу Волги за 4.5 млн рублей”. Лишь глубокой ночью, когда до границы оставалось 4 часа и проводник Левон согласился поделиться новостями — Федеральное Собрание дало Путину разрешение на ввод войск в Украину — она разговорилась о маме и родном городе.


Татьяна Владимировна, с которой мы большую часть времени и разговаривали в этой поездке, не только рассказала мне о каких-то волшебных силиконовых насадках на утюг, позволяющих гладить одежду, не выворачивая, без марли, и вообще супер-пупер-круто, но и поделилась своими опасениями, что все это, что сейчас происходит — вина того, что два поколения выросли без царя в голове, без понимания, что хорошо и что плохо.

Поезд остановился по расписанию, в 19:07. В 20:45 в воскресенье. 2 марта, я был дома. Где-то там остались “неизвестные вооруженные”, которые для кого-то фашисты и оккупанты, а для кого-то “наши ребятки”. Где-то там остались компания Plarium, ждущая моего ответа, а вместе с ней — самый большой шанс изменить мою жизнь. Где-то там остались люди, на деле считающие себя русскими, и люди, на словах готовые убивать русских за то, что те придут к ним. Я же был уже здесь, в Москве, у меня было гигантский ворох заметок и пес, для которого как раз подошло время вечерней прогулки. .