Я не знаю, как жить с этими чувствами. Нет, не в смысле покончить с собой. И не в смысле с какими-то конкретыми. А вообще. С абстрактно-сферическими, в вакууме.

С детства меня учили, что плакать нельзя, смеяться — по обстоятельствам, делиться — только с близкими, а откуда возьмутся эти самые близкие, если не делиться? Но они все-таки появились. И, хоть это и звучит как упрек, на самом деле таковым не является — просто в попытке осознать и обдумать то, что для этого, видимо, не предназначено, мне показалось это важным.

Постепенно я понял, как правильно. Вернее, как не правильно. Хотя — нет, скорее как неуместно. Но и тут внезапно всплывают самые неожиданные кондиции. Неуместно когда? По отношению к кому? А вы — трезвые? Коллеги? Тебе что-то может потребоваться от этого человека? А ему от тебя? Даже гипотетически? А что об этом скажут те, чьи слова для тебя важны? Что подумают?

И в обыденной жизни я научился справляться уместными способами с неуместными ощущениями. Выплеснуть злобу на близких — они ведь и для этого? Выключить восприятие внешнего мира — они ведь перебьются? Реабилитировать себя через разоблачение других? А чего они, в самом деле?

Да и зачем их чувствовать, эти чувства? Ведь всегда есть тонны суррогата — сотни сериалов, посредственная публицистика и музыка не о чем, рядовая манга-аниме, ежепятничное выживание с коллегами… На весь этот шлак даже времени не хватает, но сразу смысл какой-то появляется, значительность, ведь нужно успеть поиграть в одном, почитать другое, посмотреть третье, потусить с четвёртыми. И все — рафинированно-дозированное. Злодею — нелюбовь, харизматичному злодею — нелюбовь и зависть, герою — сопереживание, героине — восхищение.

А потом внезапно злишься на конкретных людей. Яростно так, до бледности. И успокаиваешь себя, и дышишь под счет, и отвлекаешься этим суррогатом — оно и проходит. И вроде не хотел человека убивать, вроде даже и вообще нормальный человек, приятный даже. И все опять возвращается на колею размеренности. И это — правильно. Иначе большие и сильные дяди до сих пор бы в рогатых шлемах восседали на шкурах и выпивали из черепов настойку на мухоморах.

Или влюбляешься, да так, что лишь молиться на святыню остается. Что мысли все стихами предстают. И слепо лепишь светлый образ. Но все — сквозь эту колею прекрасно переходит в привычные размеренность и быт. Вот точно так же рационально осмысливаешь, расставляешь приоритеты, намечаешь цели, средства для их достижения, план на пятилетку, и — вот они, привет!

Но что делать, если даже назвать ощущение не получается? Если чувствуешь Бог знает что, черт знает как и хрен знает вообще с чего? Если мыслеобразы складываются в звуки и запахи? Если память с ехидцей подбрасывает прошлое с реалистичностью настоящего? Если широкоформатная панорама реального мира прожектором глаз высвечивается не в проходящих грудях и попах, не в проносящихся светофорах и дорогах, не в зафиксированных слоганах и позах? Если цвет начинает быть низким, а запах — наоборот, желтым? Если ничего не болит и от этого — холодно, и хочется, а чего — непонятно, и абсолютно не нужно ни понимать, ни достигать, ни даже получать желаемого? Если даже верный и надежный товарищ — сон — предает тебя, и подпевает одуревшему мозгу?

Раньше в таких ситуациях я просто запрещал себе думать. Тяжелая работа, монотонная и изматываюшая, прекрасно в этом помогает. Или алкоголь, но это дороже. Но раньше такие ситуации были не такими. Раньше была головна боль от слишком большого куска мороженного, а сегодня в меня врезалась машина и проехала насквозь. Сегодня я впервые заметил тенденцию в этом безумии. Сегодня я услышал закономерность. Сегодня я ощутил вкус системности этого хаоса.

И вроде бы можно наконец повернуть в эту сторону. Можно выпрыгнуть из состава, увидев наконец название станции. Можно. Но я не знаю, как жить с этими чувствами. Я так их раньше не чувствовал. И мне страшно. Страшно начать. Но оставаться неподвижным в несущемся в завтра поезде — скучно. Он и без меня до завтра доедет.