Сегодня мы говорим о фане.
Вы уже прослушали десятки лекций. Разобрали интерес и внимание, награды и мотивацию, мастерство и обучение, страх и эмпатию, геймизм и нарративизм. Каждая давала инструменты для понимания отдельных граней игрового опыта.
Но вот парадокс: ни одна из них не ответила на главный вопрос. Что такое фан? Не «из чего он состоит» — это мы уже разбирали по частям. А что он такое как целостный феномен?
Сегодня мы не будем повторять пройденное. Мы построим то, чего ещё не было — понимание фана как самостоятельного явления. Для этого нам понадобятся философы и антропологи, которых мы ещё не привлекали. Альпинисты и крысы. Французские социологи и голландские историки. И одна очень важная идея, которая перевернёт привычный взгляд.
Начнём с проблемы, которая кажется тривиальной, но на самом деле фундаментальна. У нас есть одно слово — «фан», «fun», «удовольствие от игры». Но за ним скрываются радикально разные переживания.
Ребёнок, кружащийся до головокружения. Шахматист, просчитывающий комбинацию на двенадцать ходов вперёд. Игрок в D&D, вживающийся в трагическую историю своего персонажа. Азартный игрок, ставящий всё на красное. Геймер, двадцатый раз умирающий на боссе и почему-то не бросающий.
Всё это мы называем «весело». Но это не одно и то же. Это даже не близкие родственники. Это принципиально разные состояния сознания, использующие разные нейронные контуры, служащие разным эволюционным целям.
Прежде чем мы сможем работать с фаном как дизайнеры, нам нужна карта этого разнообразия. И первую такую карту создал человек, который умер в нацистском концлагере, так и не узнав, насколько влиятельной станет его работа. Йохан Хёйзинга, голландский культурный историк, в 1938 году опубликовал книгу «Homo Ludens» — «Человек играющий». Это одна из самых влиятельных работ XX века о природе игры и культуры.
Тезис Хёйзинги провокационен: игра — не часть культуры. Культура — часть игры. Суд — это игра. Война — это игра. Поэзия — это игра. Религия — это игра. Не метафорически. Буквально: все эти институты выросли из игровых практик и до сих пор несут в себе игровую структуру.
Для нас ключевой вклад Хёйзинги — концепция «магического круга». Игра создаёт особое пространство — физическое или воображаемое, — внутри которого действуют иные правила. Футбольное поле, шахматная доска, стол для настольной ролевой игры, виртуальный мир — всё это магические круги.
Внутри магического круга царит особый порядок. Этот порядок абсолютен — нарушитель правил разрушает игру. И этот порядок, говорит Хёйзинга, прекрасен. Игра создаёт «временное, ограниченное совершенство».
Вот первый инсайт для дизайнеров: фан возникает не просто от механик или контента. Он возникает, когда магический круг замкнулся — когда игрок вошёл в пространство, где действуют иные правила и где эти правила принимаются добровольно.
Через двадцать лет после Хёйзинги французский социолог Роже Кайуа предложил нечто более практичное — таксономию игры. Его книга «Игры и люди» вышла в 1958 году. Кайуа выделил четыре фундаментальных типа игрового опыта. Не жанра, не механики — типа переживания.
Первый — агон. Состязание. Чистая проверка мастерства в равных условиях. Шахматы, спринт, файтинг. Удовольствие агона — в демонстрации превосходства. Мы подробно разбирали это в лекции о геймизме. Но Кайуа добавляет важный нюанс: агон требует равенства стартовых условий. Без этого — не игра, а насилие.
Второй — алеа. Случай. Жребий, рулетка, бросок кубиков. Удовольствие алеа — в капитуляции перед судьбой. Это противоположность агона: не мастерство решает, а удача. Алеа привлекательна именно тем, что обнуляет различия между людьми. Миллиардер и нищий равны перед рулеткой.
Третий — мимикрия. Подражание. Перевоплощение. Театр, маскарад, ролевая игра. Удовольствие мимикрии — во временном превращении в другого. Ребёнок, играющий в доктора, не притворяется — он на время становится доктором. Актёр на сцене не изображает Гамлета — он на время является Гамлетом.
Четвёртый — илинкс. Головокружение. Качели, карусель, американские горки, экстремальные виды спорта. Удовольствие илинкса — в намеренном разрушении стабильности восприятия. Кайуа называет его «сладострастной паникой».
Гений Кайуа не в самой классификации — а в том, что он показал, как эти четыре стихии взаимодействуют.
Некоторые комбинации естественны. Агон плюс алеа — покер. Мастерство плюс случай. Это фундамент большинства настольных игр. Мимикрия плюс илинкс — карнавал, хоррор-аттракцион, VR-опыт. Погружение в роль плюс потеря контроля.
Другие комбинации конфликтуют. Агон плюс илинкс трудно совместимы: нельзя одновременно соревноваться точно и терять координацию. Алеа плюс мимикрия тоже проблематичны: зачем вживаться в роль, если всё решает жребий?
Посмотрите на современные игры через эту призму. Dark Souls — прежде всего агон с элементами мимикрии. Стриминг казино — алеа с мощным илинксом. Dungeons & Dragons — уникальная комбинация всех четырёх: мимикрия в ролевой игре, агон в тактическом бою, алеа в бросках кубиков и даже илинкс в моментах ужаса или эйфории.
И вот что критически важно для дизайнеров: Кайуа описал «коррупцию» каждого типа. Агон коррумпируется в насилие и мошенничество. Алеа — в суеверие и игорную зависимость. Мимикрия — в потерю идентичности, алиенацию. Илинкс — в наркоманию и деструктивное поведение.
Каждый тип фана имеет тёмную сторону. Дизайнер, понимающий таксономию Кайуа, видит не только как создать фан, но и где проходит граница между здоровой игрой и её коррупцией.
Кайуа добавил ещё одно измерение: континуум от paidia к ludus.
Paidia — это стихийная, неструктурированная игра. Буйство, импровизация, спонтанное веселье. Дети, бегающие по двору без правил. Песочница в Minecraft. Импровизационный театр без сценария. Paidia — это чистая энергия игры.
Ludus — противоположный полюс. Структура, правила, конвенции, дисциплина. Шахматный турнир. Спидран с жёсткими правилами. Соревновательный киберспорт с регламентом. Ludus — это игра, оформленная в институт.
Любая игра располагается где-то между этими полюсами. Забег детей по двору — почти чистая paidia. Олимпийский спринт — почти чистый ludus. Но оба — бег. Разница в степени структурирования.
Для дизайна это ключевое различение. Мы в индустрии склонны думать, что «хорошая игра» — это движение к ludus. Больше правил, больше баланса, больше систем. Но Кайуа предупреждает: избыток ludus убивает спонтанность, которая и есть корень фана.
Вспомните: самые яркие моменты в играх часто возникают, когда система ломается — когда paidia прорывается сквозь ludus. Эмерджентные ситуации в иммерсивных симуляторах. Неожиданный хаос в мультиплеерных играх. Моменты, когда игроки изобретают собственные правила, не предусмотренные дизайнером. Здоровая игра нуждается в обоих полюсах. Чистая paidia быстро утомляет. Чистый ludus становится работой.
Хёйзинга и Кайуа — культурологи. Они описали, как игра проявляется в обществе. Но откуда она берётся? Почему вообще существует? Ответ пришёл из нейробиологии. Яак Панксепп, создатель аффективной нейронауки, открыл, что игра — не побочный продукт других систем мозга, а отдельный, эволюционно древний контур. Он назвал его PLAY — через заглавные буквы, как и остальные шесть базовых эмоциональных систем: SEEKING, RAGE, FEAR, LUST, CARE, PANIC.
Система PLAY локализована в субкортикальных структурах мозга — в областях, которые эволюционно старше коры. Это значит: игра древнее рационального мышления. Древнее языка. Древнее абстрактного мышления. Мы унаследовали её от общего предка с грызунами — существа, жившего десятки миллионов лет назад.
Панксепп провёл знаменитый эксперимент: он щекотал крыс. Крысы издавали ультразвуковые вокализации на частоте 50 килогерц — за пределами человеческого слуха. Те же звуки они издавали во время игровой борьбы. Крысы, которых щекотали, активно искали повторения опыта. Они предпочитали играть с сородичами, которые больше «смеялись».
Панксепп не занимался антропоморфизмом. Он документировал гомологию — общий биологический корень. Крысиный «смех» и человеческий смех запускаются одной и той же системой, появившейся задолго до разделения наших эволюционных линий.
Фан — не изобретение человеческой культуры. Он биологически встроен в архитектуру мозга млекопитающих.
Игра биологически затратна. Она расходует энергию, отвлекает от поиска пищи, делает животное уязвимым для хищников. Эволюция безжалостно отсеивает затратные поведения — если они не приносят существенной выгоды.
Современная наука выдвигает три основные гипотезы о функции PLAY, которые не исключают друг друга.
Первая: эмоциональная регуляция. Игра учит переживать и контролировать интенсивные эмоции в безопасном контексте. Крысы, лишённые возможности играть в детстве, вырастают с нарушенной способностью регулировать агрессию и страх. Они не могут адекватно реагировать на социальные ситуации — слишком бурно или слишком заторможенно.
Вторая: когнитивная гибкость. В игре мозг пробует непривычные комбинации действий. Это создаёт нейронную пластичность — способность находить нестандартные решения. Играющие крысы лучше справляются с новыми задачами, чем неиграющие.
Третья: социальная калибровка. Игровая борьба учит читать чужие сигналы и контролировать собственную силу. Молодой волк в игре учится кусать достаточно сильно, чтобы было интересно, но не настолько, чтобы причинить боль. Это точная калибровка, необходимая для жизни в группе.
Заметьте общий принцип: все три функции работают через процесс, а не через результат. Игра полезна, пока она длится. Не финальный счёт имеет значение, а сам опыт проживания игры.
Это фундаментальный урок для дизайнеров. Игрок получает биологическую ценность от процесса игры — от каждой минуты вовлечённости, а не только от момента победы или награды. Если ваша игра весела только в момент получения лута или прохождения босса — вы используете малую долю того, что может система PLAY.
От философии и биологии — к эмпирике. Николь Лаззаро в 2004 году подошла к вопросу как исследователь. Она не строила теорий. Она наблюдала.
Используя систему кодирования микровыражений Пола Экмана, Лаззаро записывала лица игроков во время игры. Что вызывает подлинную эмоциональную реакцию? Не что люди говорят, что им нравится — люди в этом ненадёжны. А что реально вызывает непроизвольные микровыражения удовольствия.
Результат — модель «4 Keys to Fun». Четыре типа опыта, надёжно вызывающие положительные эмоции у разных игроков.
Hard Fun — удовольствие от преодоления вызова. Связанная эмоция: fiero — чувство личного триумфа. Это то, что заставляет поднять руки над головой после победы. Dark Souls, XCOM, сложный рейд.
Easy Fun — удовольствие от исследования и любопытства. Связанные эмоции: удивление, благоговение. Outer Wilds, первые часы в открытом мире, разгадка загадки лора.
Serious Fun — игра как инструмент регуляции собственного состояния. Тетрис после тяжёлого дня. Animal Crossing как убежище. Farming Simulator для медитативного расслабления.
People Fun — социальное удовольствие. Schadenfreude от неудачи соперника. Naches — гордость за успехи тех, кому помогал. Общее веселье, невозможное в одиночестве. Among Us, Jackbox, настольные игры с друзьями.
Ключевое открытие Лаззаро: лучшие игры активируют минимум три ключа. Но у каждой есть приоритетный ключ — тот, который нельзя уничтожить без разрушения игры.
В том же 2004 году Робин Хьюник, Марк ЛеБлан и Роберт Зубек представили MDA — Mechanics, Dynamics, Aesthetics. Это не теория фана, а язык для анализа того, как фан возникает из дизайна.
Mechanics — правила. Что игрок может делать, какие есть ресурсы, как работают системы. Это то, что дизайнер создаёт напрямую.
Dynamics — поведение системы. Что происходит, когда механики взаимодействуют с действиями игрока. Это emergence — эмерджентность.
Aesthetics — эмоциональный опыт игрока. Не «красиво нарисовано», а «что игрок чувствует».
ЛеБлан выделил восемь эстетик: Sensation — сенсорное удовольствие. Fantasy — погружение в иной мир. Narrative — драма, история. Challenge — преодоление. Fellowship — совместный опыт. Discovery — исследование. Expression — самовыражение. Submission — приятное «убийство времени».
Критический инсайт MDA: дизайнер работает слева направо — от механик через динамики к эстетикам. Игрок переживает справа налево — он чувствует эстетики, не задумываясь о механиках.
Это значит: один и тот же набор механик может производить разные эстетики для разных игроков. Шахматы — для одного Challenge, для другого Fellowship, для третьего Discovery. Дизайнер не может напрямую создать фан. Он создаёт условия, из которых фан может родиться.
Заметьте, как перекликаются восемь эстетик MDA с четырьмя типами Кайуа. Challenge — это агон. Submission и Sensation — отголоски илинкса. Fantasy — мимикрия. Но MDA добавляет гранулярность, которой у Кайуа нет.
Теперь — к феномену, который ломает все привычные модели. Его не объяснить дофамином. Его не уловить микровыражениями. Но каждый из вас его переживал.
В альпинистском сообществе в 1985 году геолог Райнер Ньюберри предложил «шкалу фана» с тремя типами.
- Type 1 Fun — классический фан. Весело, пока делаешь. Весело, когда вспоминаешь. Тёплый вечер с друзьями, удачный день катания на лыжах.
- Type 2 Fun — ретроспективный фан. Ужасно, пока делаешь. Весело, когда вспоминаешь. Подъём на вершину в шторм. Марафон, к которому не готов. Ночной переход через перевал.
- Type 3 Fun — не фан вообще. Ужасно, пока делаешь. Ужасно, когда вспоминаешь. Ситуация реальной опасности без какой-либо позитивной ретроспекции.
Type 2 Fun — парадокс. Как страдание становится удовольствием? Не мазохизм, не стокгольмский синдром. Нечто другое.
Ответ, вероятно, в нарративной природе памяти. Мы не помним переживания «как есть» — мы конструируем истории. И история «я преодолел невозможное» — одна из самых мощных нарративных структур в человеческой психике. Type 2 Fun становится фаном, когда превращается в историю героического преодоления.
Теперь подумайте об играх. Dark Souls — это во многом Type 2 Fun. В момент двадцатой смерти на боссе — не весело. Но потом, когда босс побеждён, все эти смерти становятся частью эпической истории. Хардкорные рогалики. Ironman-режимы. Getting Over It Беннетта Фодди — игра, прямо спроектированная вокруг Type 2 Fun.
Ни одна модель фана — ни Лаззаро, ни MDA, ни Кайуа — не описывает этот феномен адекватно. Потому что все они фиксируют фан в настоящем времени. А Type 2 Fun существует только в прошедшем.
Type 2 Fun — частный случай более широкого парадокса. Люди систематически выбирают трудное, когда доступно лёгкое. Бернард Сьютс, канадский философ, в книге «Кузнечик: Игры, жизнь и утопия» 1978 года дал определение: играть в игру — значит добровольно принимать ненужные препятствия. Он назвал это «lusory attitude» — игровой установкой.
Гольфист мог бы просто положить мяч в лунку рукой. Но он добровольно принимает ограничение: мяч нужно загнать туда клюшкой, с определённого расстояния, за определённое число ударов. Это ненужное препятствие. И именно оно создаёт игру.
Этот парадокс работает на всех уровнях. Зачем играть в хардмод, когда есть изимод? Зачем накладывать на себя ограничения в спидране? Зачем выбирать неоптимальный билд «для фана»? Зачем перепроходить игру с усложняющими модификаторами?
Объяснение через Кайуа: добровольное принятие препятствий — это то, что превращает paidia в ludus. Структурирование хаоса в порядок. Человеку нужно и то, и другое.
Объяснение через Панксеппа: система PLAY активируется сильнее, когда задача находится в зоне «трудно, но возможно». Слишком легко — скучно, нет стимуляции. Слишком трудно — стресс подавляет игровой контур.
Практический вывод: не бойтесь трудности в дизайне. Бойтесь ненужной трудности и навязанной трудности.
Ключевое слово — добровольность. Игрок, сам выбравший вызов, активирует систему PLAY. Игрок, которому вызов навязан, активирует систему RAGE.
До сих пор мы рассматривали фан как нечто, что возникает внутри игр. Но в 2014 году Мигель Сикарт, исследователь из IT-университета Копенгагена, предложил радикально иной взгляд.
В книге «Play Matters» Сикарт утверждает: игра — не деятельность. Игра — это способ бытия в мире. Мы не «входим» в игру и не «выходим» из неё. Мы привносим игровое отношение в любой контекст.
Разница фундаментальна. Если игра — деятельность, то фан возможен только в специально отведённых для этого местах и временах. Если игра — способ бытия, то фан может возникнуть где угодно. На работе. В учёбе. В бытовых ситуациях.
Сикарт описывает «тёмную игру» — dark play. Это игровое поведение, которое нарушает границы, трансгрессирует нормы, провоцирует. Паркур превращает городскую среду в игровое пространство — без разрешения города. Хакеры играют с системами безопасности. Дети, которые строят «запретные» крепости и играют в «запретные» игры.
Тёмная игра — не обязательно плохая. Карнавал — тёмная игра. Сатира — тёмная игра. Экспериментальное искусство — тёмная игра. Это игра, которая сознательно нарушает границы магического круга Хёйзинги.
Для дизайнеров это важный инсайт: некоторый фан возникает именно от нарушения правил. Griefing в мультиплеерных играх — деструктивная форма тёмной игры. Но модификация игр, секретные уровни, пасхалки, спидран-глитчи — конструктивные формы. Вопрос не в том, допустить тёмную игру или нет, а в том, как канализировать её энергию.
Ещё один исследователь, необходимый для полной картины. Брайан Сатон-Смит — возможно, самый значительный теоретик игры XX века — написал в 1997 году книгу «Двойственность игры».
Его ключевой тезис: слово «игра» обманчиво единообразно. За ним скрываются минимум семь фундаментально разных способов думать об игре. Он назвал их «риториками» — не теориями, а способами осмысления.
- Риторика прогресса: игра как обучение и развитие. Доминирует в педагогике. «Дети учатся через игру.»
- Риторика судьбы: игра как столкновение с роком. Азартные игры, гадания. «Человек играет с судьбой.»
- Риторика силы: игра как соревнование и демонстрация мощи. Спорт, война. «Игра — это борьба.»
- Риторика идентичности: игра как выражение принадлежности к сообществу. Фестивали, ритуалы. «Мы играем, потому что мы — мы.»
- Риторика воображаемого: игра как творчество и фантазия. Искусство, литература. «Игра — это свобода воображения.»
- Риторика самости: игра как личный опыт. Экстремальный спорт, медитативные игры. «Я играю, чтобы быть собой.»
- Риторика фривольности: игра как абсурд, бессмысленность, карнавальное начало. Клоунада, трикстерство. «Игра — это хаос.»
Сатон-Смит показал: большинство теоретиков фиксируются на одной-двух риториках и игнорируют остальные. Когнитивисты видят только прогресс. Социологи — только силу и идентичность. Нейробиологи — только самость.
Наша задача как дизайнеров — видеть все семь одновременно. Потому что игроки приходят к нам из разных риторик, и их ожидания от «фана» определяются тем, какая риторика для них доминирует.
Все теории, которые мы рассмотрели, объединяет один парадокс. Они пытаются объяснить, зачем мы играем. Ради обучения, ради социализации, ради эмоциональной регуляции, ради когнитивной гибкости. Но Хёйзинга предупреждал: как только вы объясняете игру через её функцию, вы перестаёте говорить об игре. Потому что игра, по определению, автотелична — она является целью сама для себя.
Греческое «auto» — сам, «telos» — цель. Автотелическая деятельность — та, которая совершается ради неё самой, а не ради внешнего результата.
Это перекликается с кое-чем, что мы разбирали в лекции о наградах — с внутренней мотивацией из теории самодетерминации Деси и Райана. Но здесь глубже. Речь не о том, что внутренняя мотивация эффективнее внешней. Речь о том, что фан по своей природе автотеличен. Как только игра становится средством для достижения внешней цели — она перестаёт ощущаться как игра.
Вот почему геймификация так часто проваливается. Она берёт игровые механики — очки, бейджи, таблицы лидеров — и делает их инструментом внешних целей. «Играй, чтобы выучить математику.» «Играй, чтобы продать больше.» Механики те же. Но магический круг не замыкается. Потому что игрок знает: это не ради игры. Это ради математики или продаж.
Практический вывод парадоксален: чтобы игра была полезной, она не должна ощущаться как полезная. Лучшие обучающие игры — те, в которых обучение происходит незаметно. Лучшие терапевтические игры — те, в которых терапия — побочный эффект, а не цель.
Вернёмся к Сикарту. Он различает play — игру как деятельность, и playfulness — игривость как отношение к миру. Playfulness — это способность привносить игровое отношение в неигровой контекст. Это не «несерьёзность». Это готовность к эксперименту, к спонтанности, к принятию неопределённости.
Кит Джонстон, основатель современного импровизационного театра, строил всю свою педагогику на этой идее. Его принцип «Yes, And» — принимай то, что предлагает партнёр, и добавляй к этому — это формула playfulness. Не контролируй результат. Будь готов к неожиданности. Позволь процессу вести тебя.
Виола Сполин, другой столп импровизации, говорила о «моменте спонтанности» — состоянии, когда человек полностью присутствует в настоящем, свободен от оценки и открыт к тому, что возникнет. Это почти точное описание активированной системы PLAY.
Для дизайнеров есть конкретное следствие. Фан в вашей игре напрямую зависит от того, создаёте ли вы пространство для playfulness. Может ли игрок экспериментировать без катастрофических последствий? Может ли он быть спонтанным? Позволяет ли система неожиданные подходы?
Игры, которые наказывают за любое отклонение от оптимального пути, подавляют playfulness. Игры с единственным правильным решением каждой задачи — подавляют playfulness. Линейные коридоры с предсказуемыми врагами — подавляют playfulness.
А вот иммерсивные симуляторы, открытые песочницы, системы с множественными решениями — они создают пространство для playfulness. И именно в этом пространстве рождается самый яркий, самый запоминающийся фан.
Мы много говорили о том, что создаёт фан. Теперь — о том, что его уничтожает. Это не менее важно для дизайнера.
Первый убийца фана — принуждение. Хёйзинга был в этом категоричен: первое свойство игры — свободность. Игра по приказу — не игра. Обязательный ежедневный логин в мобильной игре. Принудительный тутуриал, который нельзя пропустить. Гринд, без которого невозможен доступ к контенту. Каждый элемент принуждения разъедает магический круг.
Второй убийца — несправедливость. Кайуа показал: агон требует равенства условий. Если игрок чувствует, что система жульничает — что ИИ подсматривает, что pay-to-win даёт нечестное преимущество, что рандом предвзят — фан разрушается мгновенно. Не медленно угасает, а схлопывается.
Третий убийца — потеря агентности. Этот аспект мы подробно разбирали в отдельной лекции. Здесь укажу только: если решения игрока не влияют на результат, система PLAY деактивируется. Мозг переключается из режима «я играю» в режим «меня заставляют наблюдать».
Четвёртый убийца — разрушение социального контракта. Люди играют в рамках негласных договорённостей. Мы согласились, что эти правила действуют. Когда читер нарушает правила, когда токсичный игрок атакует не персонажа, а человека за экраном, когда гейм-мастер злоупотребляет властью — социальный контракт рвётся. Магический круг Хёйзинги разрушается. Игра становится неигрой.
Пятый убийца — стыд. Самый тонкий и самый недооценённый. Если за неудачу в игре игрока стыдят — публично или системно — система PLAY подавляется системой PANIC. Нельзя играть, когда боишься осуждения. Именно поэтому психологическая безопасность, о которой мы говорили в лекции о социальной динамике, — не роскошь. Это необходимое условие фана.
Знание убийц даёт нам чек-лист. Пройдёмся по каждому.
Против принуждения: убедитесь, что каждый элемент вашей игры — выбор. Если что-то обязательно — спросите: почему? Можно ли сделать это добровольным и всё равно интересным? Самые элегантные решения — те, где «обязательное» настолько привлекательно, что принуждение не нужно.
Против несправедливости: абсолютная прозрачность правил. Если что-то случайно — игрок должен понимать вероятности. Если ИИ адаптируется — это должно быть честно. Тест простой: если бы игрок видел исходный код, он бы счёл систему справедливой?
Против потери агентности: каждое значимое решение должно иметь ощутимые последствия. «Значимое» — ключевое слово. Не каждое решение, а значимое. Избыток микровыборов так же вреден, как их отсутствие.
Против разрушения социального контракта: ясные правила, быстрые последствия за нарушение, инструменты для сообщества. В настольных ролевых играх — Session Zero, где договорённости проговариваются явно. В видеоиграх — система репортов, модерация, но также позитивное подкрепление хорошего поведения.
Против стыда: нормализация неудачи. Экран смерти, который не унижает. Система, которая подчёркивает прогресс, а не провал. Возможность экспериментировать без публичного позора. В мультиплеере — защита новичков от ветеранов.
Заметьте: все эти меры — не про добавление фана. Они про удаление препятствий к фану. Система PLAY активируется по умолчанию, когда условия подходящие. Задача дизайнера — не столько создать фан, сколько перестать его разрушать.
Соберём всё в практическую модель диагностики.
Когда в вашей игре что-то «не так с фаном», последовательно проверяйте четыре уровня.
Первый уровень — Кайуа: какие стихии задействованы? Есть ли в вашей игре агон, алеа, мимикрия, илинкс? Обычно нужно минимум два. Если вся игра — чистый агон без элемента случая, она быстро станет стрессовой. Если чистая алеа без мастерства — бессмысленной. Проверьте баланс paidia и ludus: не слишком ли много правил? Или слишком мало структуры?
Второй уровень — Лаззаро: какие ключи активны? Hard Fun, Easy Fun, Serious Fun, People Fun? Какой приоритетный? Не противоречит ли дизайн приоритетному ключу? Не размывается ли он попыткой угодить всем?
Третий уровень — убийцы: не убиваете ли вы фан принуждением, несправедливостью, потерей агентности, нарушением контракта или стыдом?
Четвёртый уровень — playfulness: есть ли пространство для спонтанности, эксперимента, неожиданности? Или каждый шаг игрока предопределён?
Эта четырёхуровневая диагностика работает и для видеоигр, и для настольных ролевых, и для игровых мероприятий. Она не даёт готовых решений — но точно определяет, где искать проблему.
Вторая практика — планирование на шкале фана.
Определите для каждого элемента вашей игры, какой тип фана он должен создавать. Не все элементы должны быть Type 1 Fun — «весело прямо сейчас». Некоторые лучшие игровые опыты — это Type 2 Fun, весело задним числом.
Вот как это выглядит. В хорроре: момент ужаса — не фан в традиционном смысле. Это инвестиция в Type 2 Fun. Игрок вспомнит этот ужас с восторгом — если выживет.
В рогалике: потеря прогресса — не фан. Но если она создаёт историю уникального прохождения, это Type 2 Fun, который привяжет игрока надолго.
В настольной ролевой игре: гибель персонажа — не фан. Но если гибель драматична, осмыслена и оплакана — она становится одним из самых ценных воспоминаний за столом.
Дизайнер, который понимает шкалу фана, не боится причинять игроку дискомфорт. Он знает: дискомфорт — это не противоположность фана. Это материал, из которого строится фан определённого типа.
Но осторожно. Type 2 Fun требует нескольких условий: добровольность, ощущение контроля, нарратив преодоления. Без них дискомфорт остаётся дискомфортом и переходит в Type 3 — «просто плохо». Линия тонкая. Именно поэтому это мастерство, а не формула.
Третья практика — осознать свою риторику. Вернитесь к семи риторикам Сатон-Смита.
Какую риторику продвигает ваша игра? Когда вы говорите «это весело», что вы подразумеваете?
Если вы — разработчик обучающей игры, ваша риторика — прогресс. Но ваши игроки могут ожидать риторику воображаемого. Рассогласование риторик — частая причина провала.
Если вы — дизайнер соревновательной игры, ваша риторика — сила. Но часть аудитории может приходить ради риторики идентичности — ощущения принадлежности к сообществу. Если вы проигнорируете эту группу, вы потеряете значительную часть аудитории.
Если вы — мастер настольной ролевой игры, ваша риторика может быть воображаемое. Но за столом может сидеть игрок с риторикой силы, который хочет побеждать в боях, и игрок с риторикой фривольности, который хочет абсурда. И ваша задача — создать пространство, где все эти риторики могут сосуществовать.
Самые великие игры — те, которые позволяют игрокам проживать разные риторики одновременно. Minecraft — это прогресс для одних, воображаемое для других, самость для третьих, идентичность для четвёртых. Grand Theft Auto — сила, фривольность, воображаемое. Dungeons & Dragons — все семь, в зависимости от стола.
Но для этого нужно осознанное проектирование. Определите свои риторики — и убедитесь, что дизайн не противоречит ожиданиям аудитории.
Подведём итоги. Что мы теперь знаем о фане?
Фан — биологически укоренён. Система PLAY — самостоятельный эмоциональный контур, эволюционно древнее языка и рациональности. Мы созданы играть — это не метафора.
Фан — культурно оформлен. Хёйзинга показал: игра создаёт культуру. Магический круг — пространство, где действуют иные правила и где возможна добровольная подчинённость этим правилам.
Фан — многомерен. Четыре стихии Кайуа, четыре ключа Лаззаро, восемь эстетик MDA, семь риторик Сатон-Смита — все эти карты показывают одно: «фан» — не единое явление. Это зонтичный термин для радикально разных переживаний.
Фан — парадоксален. Type 2 Fun показывает: удовольствие может возникать из страдания. Lusory attitude Сьютса показывает: мы добровольно выбираем трудность. Автотеличность показывает: фан разрушается, как только становится инструментом.
Фан — хрупок. Принуждение, несправедливость, потеря агентности, нарушение социального контракта, стыд — любой из этих факторов может мгновенно уничтожить то, что строилось часами.
Фан — это не то, что вы создаёте. Это то, что возникает, когда вы создали правильные условия и не мешаете. В начале лекции я сказал, что фан — не сумма частей. Теперь могу быть точнее.
Фан — это то, что происходит, когда биологическая система PLAY активируется в контексте, который человек воспринимает как магический круг. Когда стихии Кайуа сбалансированы. Когда присутствует playfulness — пространство для спонтанности. Когда ничто не убивает его снаружи.
Вы — дизайнеры. Вы — садовники. Вы не можете заставить цветок расти. Но вы можете подготовить почву, обеспечить свет, убрать сорняки.
Почва — это правила и системы, создающие магический круг. Свет — это свобода и агентность, активирующие систему PLAY. Сорняки — принуждение, несправедливость, стыд.
Крыса хихикает, когда играет. Ребёнок кружится до головокружения — и смеётся. Шахматист находит красивую комбинацию — и чувствует тихое ликование. Группа за столом настольной ролевой игры проживает трагедию — и называет это лучшим вечером в жизни. Альпинист спускается с вершины, измождённый и обмороженный — и уже планирует следующее восхождение.
Всё это — фан. Древний, многомерный, парадоксальный, хрупкий, несводимый.
Не ищите формулу. Учитесь создавать условия.
Добавить комментарий